Пятый
I

С призывного пункта увозят на машине, которая предназначена для пятнадцати человек, но едут в ней около сорока. Выходим из машины, и нам говорят: «поздравляем, пидоры, вы в крепости». Я никогда в жизни такой безнадежности не испытывал. Нас выстроили перед кем-то, и говорят: «вы пушечное мясо, и вы нужны лишь для того, чтобы тянуть время ровно до того момента, пока не придут российские миротворцы». Мотивация на целый год службы. За год стреляешь шесть раз, двенадцать, если повезет, и еще в открытую говорят, что я пушечное мясо. Обидно было слушать, все же я за человека себя считаю.
На огромном плацу нас построили, выдали вещмешки – мы отдали свою одежду и получили военную форму. Идем в баню, впервые в жизни вижу семьдесят голых мужиков в очереди. И думаю: «классно, гигиенично», и не подозреваю, что это будет единственная баня за неделю. Август, жара +30, бегали утром, бегали в обед, бегали вечером, гуськом ходили, отжимались, и никакого душа.
Первый день проходит, ложусь и думаю: «триста шестьдесят пять». Такой ад. И самая страшная мысль – обратного пути нет, невозможно развернуться и уйти.
Первую неделю я почти не разговаривал, кроме обязательных ритуалов. Потом пытался поправлять русский язык других ребят. Есть команда «головные уборки одеть». Я говорю: «правильно «надеть». Мне говорят: «поздравляю, ты выиграл джекпот, иди получай пиздюлин». Иду получаю пиздюлину. Окей, ладно, не получилось. На зарядке говорят: «становись в круг». А я говорю: «технически – это окружность, внутри она не заполнена». Мне говорят: «поздравляем, ты вновь получаешь пиздюлину». Иду получаю пиздюлину и понимаю, их неграмотность – не мои проблемы.
Когда в карантине познакомился с шедеврами армейской кухни, вкусил премьеру, так сказать, стал иначе смотреть на еду. Мама передала пакет, смотрю – там бананы. Я вижу их и понимаю, что все мое счастье сконцентрировано в них. Я стал есть и понял – это самые вкусные бананы в моей жизни. Ели советское мясо, семидесятых годов, кажется. На складах замороженные свиные туши, на них есть печати. Вареное сало выдают за мясо. Секель. Его никто никогда не ест. В той противной воде, в которой варилось сало, после варят макароны. На вкус и они, разумеется, становятся противными. Вот и остается пить чай и есть хлеб с маслом.
Определенная группа людей одного возраста приходят одним призывом, и они между собой дружат. И они общаются, все нормально. А если есть другие ребята, как я приезжие, им тяжело было. И когда стоит выбор кого заставить убирать туалеты или просто разную работу делать, приходится выбирать между своим знакомым со двора или человеком из другого города. Меня это напрягало и заставляло больше усилий прилагать, чтобы быть наравне с «ними», не быть чужим. Были ребята внешне растерянные, выглядели нежнее или наоборот не особо приятные на внешность. Они сразу попадали на грязную работу. Мне повезло, когда я пришел, уже были люди на грязной работе. Может и я бы мог быть таким же, ведь я не местный. И в грязной работе объективно нет ничего плохого, дома ведь мы все туалеты моем и убираем, но в армии свои понятия и можно стать презираемым просто из-за того, что среда формирует сознание. А среда быдловатая. Приходится подстраиваться. И от этого уйти невозможно. Моя служба – это череда везений, совпадений и хороших случайностей. Звезды сошлись так, что мне каждый день в армии везло. Это было очень напряжно, до сих пор мешки под глазами, и первый седой волос из армии, конечно.
В карантине все ходят строем, даже в туалет. Один самостоятельно пошел. И его не могли найти часа два. Когда вернулся – всех заставили отжиматься, кроме него. Потом он сел на диван, и трое пацанов обмахивали его, как в древнем Египте, чтобы он прохлаждался, кто-то ему воду носил. Он стоял на тонкой грани, за которой его уже убить хотели. Представь, что ты отжимаешься за того, кто накосячил. И он же твои отжимания считает: раз, два, три.
Не прошло и двух недель в армии, как нас спросили: «кто умеет маршировать?». Я по глупости ответил, что умею. Трижды в неделю маршировали на взлетной полосе, остальное время в части. Каждый раз получали оружие, сдавали оружие, пыль на ботинках, жарко, колючие брюки. Парад был второго сентября, впервые за время карантина вышел в город, там девочки в шортиках, с ними свободные парни. Хочется пить, а нельзя даже двигаться и моргать. Стоишь так час, два. Жажда. Были добрые люди, которые бутылку с водой тихо давали, и она в строю испарялась за секунду. Весь парад слушаешь речь президента, министра. Думаешь, ну вот уже конец, но нет. Все тело затекает, и тут слышна команда: направо! Ноги ватные, подбираем темп. Проходим мимо трибун, даем воинское приветствие. Смысл в том, чтобы сделать все идеально. Наш командир после парада забрал у нас увольнения не потому что мы ошиблись в марше, а потому что нас не похвалили. Наругали – плохо, не похвалили – плохо. После парада видел, как марширующих солдат встречают родные, младшие братья и сестры, девушки. А я стоял один, пить хотел. Так было всю армию. Ко мне семья раз в месяц приезжала. К местным ребятам на КПП девушки приходили. Думал, здорово, поддержка. Многих ребят девушки в первый месяц службы бросали, а особенно счастливым везло – девочка могла целый год приходить, угощать, слушать все переживания. Это важно. Но так и закаляешься. Сегодня никто ко мне не пришел – иду читать книгу.
Дедовщины в карантине почти не было, единственное – показали виды ударов. И потом если кто-то не учит обязанности дневального, выучить присягу – кто-то буровит и получает пиздюлину. Или были такие бравые парни, которые хотели показать свою здравость. Кто-то из старших спрашивал, кто хочет пиздюлину, они всемером выстраивались. Я смотрю и думаю про естественный отбор. Дедовщина в нормальном виде выглядит так: один опытный учит неопытного, и второй первому в ответ дает благодарность в разном виде. Но в армейском случае тот, кто больше и сильнее, считает себя пупом земли, тот начинает требовать сигареты, деньги, распускает руки, приказывает делать для него что-либо.
Лексикон в армии ужасен. В армии без мата – как солдат без автомата. Тебе скажут: «ты пидор», а это значит: «привет, как дела, как сам?».
Был парень у которого были сильные связи на гражданке и он себя прекрасно чувствовал, начал со своего же призыва брать деньги. Он себе насобирал тысячу долларов на том, что разводил других ребят. Некоторые ребята доверчивые, некоторые думают, что если они не дадут кому-нибудь деньги, то их чуть ли не убьют. Поэтому первые полгода ждал, когда прежние деды уйдут, чтобы полегче дышалось. Они ушли, но веселое время продолжилось, потому что на- 82 83 чал выделываться уже мой призыв. Приходят молодые, и остальные начинают чувствовать себя героями, а сами из себя ничего не представляют. Забыли, как совсем недавно были такими же, и вдруг начинают: принеси мне то, принеси мне это, начинают гонять других, показывать удары. Армия хороший маркер для людей, можно понять, каков человек на самом деле. Молодой еще ничего не понимает, смотришь на него и только в этот момент осознаешь, каким был со стороны, как тоже терялся и тупил, и снова никто ничего не объясняет. Я старался помогать и меня даже за это больше любили, уважали молодые. Да, я тоже бил пару раз, в плечо, либо «по тормозам» (удар по задней части колена, – прим.ред), но это чтобы человек пришел в себя. Иначе не объяснишь. Стукнул, знание быстро закрепилось. Были и необучаемые кретины, их просто не трогали.

II

В первый день полевых учений мы устанавливали лагерь, собирали идиотские палатки. Зачем их ставить, мне непонятно. Сложно представить условия, в которых в двадцать первом веке люди будут вести бой в лесу. Пару бомб скинут и все. Облагораживали территорию, потом ложились в окопы и начинали имитировать боевые действия. В поле начинали воображать городские условия, которых ты не видишь. Нам говорили: «представьте, что там дом, там здания». Настоящая виртуальная реальность, лежишь и представляешь. Никто ничего не понимает. Имитировали выход в атаку, оборону. Слабое мероприятие. Выход в атаку с аналогом оружия второй мировой, а из окопов выбегать следовало с криком: «ура!». Двадцать первый век.
Командирам часто было лень выдавать оружие – каждому выдать, от каждого получить подпись в табель, и так с сотней человек. Уходило много времени, поэтому нам говорили: «представьте, что у вас в руках оружие и стреляйте». Пив-пав! А если гранатомет, то бам-бам-бам! Снайпер: ту-ту! Пулеметчики: трататата! Это было смешно, но даже в детстве в моем дворе у меня хоть палка была.
Расскажу про разбрасывание мин. Сидим в поле, ничего не делаем, скучно. Ребята либо пьют, либо курят химию – травка, которая искусственно выращена. А весь смысл полевых сводится к тому, что нужно имитировать деятельность. И если плохо делать вид, будто чем-то занят, то старшие приходят и спрашивают: «а почему это вы ничего не делаете?». Хотя они и так знают, что мы ничего не делаем, да и они тоже ничего не делают. Ради развлечения делят всех на две команды, дают муляжи мин. На деле это бетонные блоки, визуально едва похожие на мины, круглые как пироги, и каждая весит по килограмм десять. С ними нужно бежать и раскладывать их зигзагом: бросил мину, два шага вперед, два вправо, бросил мину, два шага вперед, два влево. Со мной в паре был парень, который накурился. Я побежал вперед, стал раскидывать эти мины. А этот парень в одну точку все четыре бросил. На него стали кричать, чтобы он собрал эти зеленые мины в зеленой траве, а он стоит и не может их найти. Когда рассказываю, наверное, жутко становится, но на деле было очень смешно. Все понимали, что он накуренный. Комбат всех нас за это заставил бегать в противогазе.
Но интересные задания иногда выпадали для снайперов. Дается десять минут на то, чтобы спрятаться, а потом идут искать. Как прятки. Только в детских прятках все весело, а если здесь найдут – считай, убили. Я был замаскирован, а винтовку ведь не замаскируешь особо. Я ее подложил под себя, лежу и наблюдаю. И вижу боковым зрением, что ко мне идут. Вжался лицом в землю. Слышу, как рядом со мной наступает нога в сапоге. Человек постоял, похрустел пальцами, харкнул в сторону, пошел дальше. У меня мурашки побежали, никогда такого не испытывал. И сложно найти момент, когда стоит поднять голову, вдруг рядом стоят. Я лежал часа два, немного поспал, проснулся, а никого рядом нет. Оказалось, всех нашли, и они пошли кушать. Сдали оружие и сидят себе в части. А я прихожу: «товарищ старший лейтенант, вы меня забыли!». С заданием я справился на отлично, но не поел.
В части заглох БТР. Мы, двадцать человек, толкаем боевую машину, которая, по идее, должна быть боеспособной. Он еле катится из-за нашей силы. Какой-то парень решил пошутить: «эх, а говорили, до Кишинева на нем доедем». И старшина на него орет, дает двести отжиманий. Мы, конечно, посмеялись, но толкать стали сильнее.
III

Наряды были сутки через сутки. Я прошел сто двадцать четыре караула, все это время я стоял с автоматом на посту. Если добавить месяц карантина и все полевые, то вот и получается вся моя служба. В карауле стоят два часа на посту, потом два часа в караульном помещении – на случай тревоги нужно будет усиливать посты, и потом двухчасовой сон. Шесть часов один цикл, и таких четыре. Вот и сутки. В караул идут и деды, и молодые. Деды в карауле не убирают, не ходят за едой. Этим занимаются молодые в то время, пока он должен спать. А из-за того, что солдат не выспался, он хуже на посту будет стоять. И это фактор, который влияет на боеготовность. В основном я был часовым, а разводящим раза четыре.
Часовые стоят на посту, а разводящие – это люди, которые приводят часовых из караульного помещения на пост, меняют с теми, кто стоял прежде, и уводят сменившихся. Были такие случаи, когда деды не хотели на посту оставаться, или мой призыв с молодыми не хотел меняться. «Ну пускай еще два часа постоит». Молодые отказывались, им могло быть холодно, они и так два часа стояли. Но дедам было все равно. Тогда я пытался поговорить, я был не последний человек, на золотой середине находился. Просил деда делать то, что он должен делать. Нормально просил, не приказывал, иначе бы и меня еще на два часа оставили. Но дед не слушал и уходил, как ребенок. Я говорил: «ну и уходи, а я остаюсь с ним. Если у тебя нет совести, и ты не можешь показать себя как хорошего человека, то иди. Пусть за эти два часа ты испытаешь счастье, а я останусь». И парень, которого должны были заменить, стоит и смотрит такими глазами, как будто я супермен в трико. И потом дед все же возвращается, встает на пост. А парень, которого я выручил, на обратной дороге говорит: «несмотря на то, что мы из-за споров потеряли много времени, и я буду меньше отдыхать, все равно спасибо». И за это меня недолюбливали.
Один друг понимал, к чему это все ведет. К тому, что если я перегну палку в один момент, и деды разозлятся, то они захотят меня проучить плохими методами. И либо мне придется искать деньги, или начнут меня забывать на постах. И этот друг говорил мне: «ну вот чего ты добиваешься, какой справедливости? Нет в жизни справедливости, особенно в армии, этим ведь ты ничего не добьешься». Ну как не добьюсь?
Человека ведь сменили, и он не простоял два лишних часа на посту. Но друг думал, что все это пыль, систему не изменить. Но я старался хоть что-нибудь сделать лучше, все, что в моих силах. Порой у меня не получалось. Были случаи, когда ребята по восемь часов стояли. А обычно по четыре. Два своих часа и два за кого-то. Так нельзя. В карауле правила не соблюдаются. В караул вообще нужно раз в три-четыре дня заступать, а нас сутки через сутки отправляли. Самое страшное это не стоять и ничего не делать, а постоянно молчать и быть в своих мыслях. Попробуйте дома два часа постоять. Нельзя говорить, нельзя петь. Однажды я задумался, и стал улыбаться. За мной следили по камере, позвонили и спросили, какого черта я улыбаюсь. Пригрозили посадить за улыбку. За первые полчаса на посту обдумывал все, что можно. О прошлом, о будущем. Особенно тяжело ночью, хочется спать, отключаешься на ходу, из-за недосыпания появляются галлюцинации. Солдатам нельзя видеть галлюцинации наяву.
Перед караулом запрещены физические нагрузки. Однажды к нам приехала министерская проверка. Утром бегали кросс длиной в три километра, при полном обмундировании. Я прибежал первым, отжался больше всех, стометровки пробегал, выматывающую полосу 88 89 препятствий пробежал.
А потом в караул. Хожу, а ноги дрожат и болят. Настолько мне было тяжело, что я просто присел. Я честно не спал. И как только я присел, проходил дежурный по части. Это было невезением. Он подошел, стал материться, решил, что я спал, стал угрожать тюрьмой. Я стал объясняться, рассказал про проверку. Но в армии никто не входит в положение. Он включил яркий фонарик и стал светить мне в лицо. А когда человеку ярким источником света светят в глаза, он жмурится и пытается отвернуться. Но для дежурного это был явный признак того, что я спал. Но мне повезло, что за меня вступился начальник караула, и я не сел в тюрьму.

IV

Бытует мнение, что в армии тупеют, но это не значит, что армия поголовно делает людей дураками. Там просто нет закрепления информации, которой владел на свободе. И говоря про свободу, я правда считаю мир вне службы свободой. Армия – это демо-версия тюрьмы. В армии нет информации, меньше читаешь и меньше смотришь, хочешь строго спать и есть. Это можно назвать деградацией, но не из-за того, что отбивают мозги, а просто потому что нет повторения знаний. Технических знаний, специализировано-армейских нет. Приезжает проверка, мы садимся за чужие конспекты две тысячи десятого года, и делаем вид, что пишем. Проверка через двадцать минут уходит, и мы продолжаем работать на территории.
Если в интернете поискать тактики и стратегии, прочесть банальную «Искусство войны», то военных знаний получится больше, чем то, что дала армия. Старая техника, старое оружие. Советские каски, советские вещмешки, форма, которая рвется. Комплексные проблемы армии в основном в плохом военном образовании. Ничему толковому не учат. Старые тактики не пригодятся, ведение боя в городских условиях – тоже, мы же на учениях фантазировали. Хотелось бы, чтобы на уроках начальной военной подготовки в школах учили базовым вещам, которые следует знать в карантине – устав, как пользоваться портянками. Чтобы в армии позволили учиться стрелять на качественном оружии, и не шесть патронов за год, а хотя бы вдвое больше. Большие победы достигаются маленькими шагами. Но здесь все упирается в деньги, которые никто не станет давать. Вместо того, чтобы солдаты постоянно работали в части, наняли бы соответствующий персонал. У нас по расписанию были занятия, но вместо них мы убирали листья. Важно, чтобы хоть немного люди жили по уставу и себе не противоречили. В армии каждый берет для себя то, что ему нужно. Если кто-то идет в армию с мыслями о том, что он потеряет год – он потеряет год. Я в армии прочел много книг, стал больше заниматься спортом, выучил стихи, которые давно хотел знать наизусть. Все стихи, которые я читал про себя, занимали примерно тридцать минут. Пару раз по кругу их в голове прочел, и вот караульный идет меня менять. День сурка.
Я одиннадцать раз был дома, по сегодняшним меркам это очень мало. Столько ходят за две недели, а я за год. Я ходил в увольнение раз в месяц по выходным. Было такое, что я дважды в месяц был дома, а перед этим два месяца был в части. Немытый, грязный, мылся раз в неделю. Стирка еще реже, и своими силами, зимой по-другому не получается. Зарплата в месяц девяносто семь рублей. И первые полгода ее нужно отдавать дедам. Сумма совсем небольшая, со стороны личного достоинства неприятно.
Все праздники провел в армии. День рождения провел на посту со знакомым. Смотрю на часы: 00:00. Он говорит: «с днем рождения», а я отвечаю: «спасибо». И дальше молчим, смотрим на звездное небо. А на Новый год поднимаешься на вал, смотришь, а везде салют. Все закончилось, съехал на попе с горки, вот и весь Новый год. Днем нам дали сладкую воду и пару бубликов с конфетами.
Однажды я уходил с караула и спешил в увольнение с одним парнем. Все армейские формальности много времени занимают, поэтому я попросил приятеля сдать за меня оружие. Позже об этом узнал командир, но мы ушли из части немного раньше. Он имел право отправить нас в тюрьму вместо увольнения. Мы торопились на последний автобус в родной город, но, конечно, опоздали. Пришлось добираться попутками. Час ждали одну машину, потом другую. Была поздняя ночь, проезжали пустые машины с номерами моего города, никто не останавливался. Обидно было в тот момент. Служишь год, как черт, тебя никто не уважает, условий нормальных нет. И даже подвезти не могут. Мы долго стояли на холоде, и решили идти пешком, чтобы согреться. Шли два часа в метель. Мы остановились, чтобы просто прокричаться от злости, и скоро остановилась машина. Мы не знали как реагировать, такая радость. И радовала мысль не о доме, а просто от того, что знал: в машине можно согреться. Армейская форма не предназначена для комфорта, не тот случай. Холодно и мокро зимой, жарко летом. В машине уснул, дома оказался в два часа ночи. Грязный, мокрый, с мешками под глазами, мама в шоке, думала, уже не приеду.
Беспредела при моей службе становилось меньше, все стремились жить по уставу. Но и устав был не всегда адекватным. Портянки носить непонятно зачем, зимой белки (нижнее белье – прим.ред) надевали без нижнего белья. Валенки зимой носили. В них было так холодно, что порой я садился на корточки, чтобы почувствовать свои пальцы на ногах, казалось, они отмерзли. Закапывал себя по колено в сугроб, чтобы не замерзнуть. Днестр рядом, высокая влажность, холод острее чувствуется. Постоянно хотелось спать. Спал в оружейной комнате, на крыше, стоя, на вышках, в окопе, на валу, в сугробе. Невозможно выспаться, армейские койки ужасно неудобные. Подушки стирали, вата в них скомкалась, шея от них болела.
Пришел дембель, конец службе. Выхожу из части, вижу капитан в машине едет, улыбается. Я улыбаюсь в ответ. И не верится, что это происходит. Когда долго ждешь чего-то, оно приходит и не веришь. Все эти офицеры за пределами части обычные люди, и не позволяют себе делать то, что привыкли делать в армии. Они понимают, что солдаты закованы в рамки должностных полномочий, и не могут не подчиняться.
Я рассказал то, что прошел я. У каждого служба была другой. Я рассказал свою историю, просто парня, у которого в чужом городе не было друзей, который пытался выжить и выжил.

Made on
Tilda