Четвертый
I

Я отучился первый курс и пошел в армию. Стоял с повесткой в руках и не верил. В ночь перед призывом встретился с другом, пиво попили. Пришел домой в часа два и стал искать в википедии информацию о наших частях, думал, куда бы мне больше всего хотелось попасть. Раз уж я иду в армию, то хотя бы определюсь с частью, может, удастся договориться на распределении. Думал об артиллерии, о связи. Лег спать, встал в шесть утра и поехал в военкомат.
В военкомате много людей, бабы плачут, родители будто в последний раз обнимают сыновей. Я же просто хотел спать. Нас отправили в Парканы на распределитель. Всех новобранцев сопровождают срочники спецназа. Они огромные и злые, один из них из-за пустяка решил ко мне придраться. Мы с ним поругались немного. Я смотрел на него и думал: «ну давай, подойди ко мне, посмотрим насколько здесь все ебануто». Но ничего не произошло. После перепалки он сказал, что если я попаду к ним в часть, то они убьют меня.
Мы очень долго ждали, курили за туалетом, разговаривали. С десяти часов утра до шести вечера нам пришлось ждать. Приходил прапорщик, искал высоких ребят для роты почетного караула. Указал и на меня. Я и остальные ребята построились рядом с ним. Я сказал, что не хочу служить в этой роте. Прапорщик обернулся и переспросил: «кто здесь не хочет в роту почетного караула?». Я поднимаю руку и говорю: «я не хочу в роту почетного караула!». Он смотрит на меня, молчит, а потом говорит: «ну и пошел нахуй отсюда!». В итоге вечером пришел прапорщик с шевроном земного шара с крылышками. Говорит, что я и оставшиеся ребята едем в авиацию. Мы очень удивились: у нас есть авиация?
Когда приехали в часть, нам выдали одежду, мы сходили в душ. Все как всегда. Срок карантина старались убавить, потому что в части не хватало людей для нарядов и караулов.
В армии существует круговая порука – один ошибся, а в ответе за его ошибку абсолютно все. Лично мне неприятно обижать человека, который не успел адаптироваться, но остальным было плевать, могли ударить провинившегося или унизить словесно.
Каждый дух может привязать себя к деду. Отдавать всю свою зарплату деду, девяносто семь рублей, чтобы тот был его защитой, мог вступаться перед офицерами или отпускать в самоход, например. Когда я шел в армию, я решил, что не буду придерживаться дедовщины, отслужу без всего этого дерьма. Не буду участвовать или поддерживать. Максимально буду пресекать это, хочу быть человечным, порицать дедовщину и препятствовать ей. Но в дальнейшем все скатилось в обычное невмешательство, потому что этого никак нельзя изменить. Наверное, это позиция слабого человека. Но пока я хотел пресекать, случилась одна ситуация, за которую мне очень стыдно. Если меня спросить про самый стыдный поступок, я назову именно его. С нами служил один парень, очень умный. Любил книги читать, учиться новому. Он писал стихи очень красивые. Мы с ним немного сдружились, но в таких собачьих условиях иногда непозволительно общаться «с несильными». Если я буду общаться со слабым, то и ко мне так же начнут относиться. Но я на это забивал и общался со всеми так, как я захочу. Один старослужащий насмехался над этим парнем, но тот хорошо держался, был вежлив. Однако это только раззадоривало остальных подшучивать над ним. Когда нас в карантине повели в туалет строем, этот старослужащий стал унижать его. Оскорблял, говорил, что его никто не уважает. Он вывел его из строя и спросил остальных: «ну и кто здесь считает его за нормального?». Все промолчали, и я промолчал. Нужно было выйти из строя и дать в лицо этому старослужащему. Когда все молчали, этот парень стоял и смотрел на нас, был очень грустным. Я потом очень много раз извинялся за это перед ним. Мне очень стыдно, что я промолчал. Ненавижу себя за это.

II

Степень военной подготовки разнится между частями. В карантине по выходным вечерам делать было нечего, все с части уходили, оставался караул на несколько суток. Мы были почти одни, с нами несколько старослужащих, а им на нас плевать. Пили вино, ели фрукты. И вдруг вылетают ребята из спецназа из соседней части, занимают какие-то позиции, орут что-то, бегают. А мы просто тихо наблюдаем и понимаем, насколько большая разница в наших подготовках. У авиации не было никаких полевых выездов. У нас была неделя боевой готовности, мы выходили на эскадрилью. В части никого нет, кроме дневального, все солдаты в карауле на семь дней. А остальные сидят в окопах и ждут чего-то. Держат оборону. Вдруг нападут на нас, мало ли. За год я отстрелял три боевых патрона. Холостые стрелял на похоронах.
В карантине за день до принятия присяги приехала министерская машина, нас построили и спросили, кто хочет работать на стройке и каждый день ходить домой. Я захотел. Пару месяцев я строил суворовское училище. Я чувствовал себя абсолютным рабом. Приходили из министерства, давали сто мешков цемента и говорили, что с ним нужно делать. После этого подполковник приходил к нам, передавал лишь три мешка цемента и приказывал строить. Нам не хватало, мы просили еще. Он давал еще семь мешков цемента, а остальное продавал. В итоге всю нашу работу переделали строители, а не солдаты. После стройки я вернулся в часть, начались наряды. Бесило стоять на тумбе. Выходит дежурный по части покурить, отдаешь ему воинское приветствие, прикладывая руку к виску. Он покурил, возвращается, и снова отдать воинское приветствие. Он выйдет в туалет, еще походит, и специально начинает от скуки туда-обратно ходить. Лет тридцать человеку. Контрактники – идиоты.
Режим дня был таков: подъем, проверка, завтрак, общее построение. И вместо занятий, теоретической или физической подготовок, направляют на работы по части. Убирать окурки, щипать травку, кого-то в столовую на помощь.
Были два баптиста, которым вера не позволяет держать оружие. Они не принимали присягу, за них просто расписались. Их отправили в роту, в которой никто трогать не будет. Им сказали: «сидите тихо, подметайте, кушайте, живите, год пройдет и вы свалите отсюда». Они были забавными. Материться им тоже нельзя. Мы наблюдали, как они ссорятся между собой – очень скромно и вежливо, однако у одного из них вырвалось слово «скотина». Мы сразу очень сильно удивились, заохали, возмутились! Он, бедный, спохватился, переспросил, ругательство ли это. Мы с сожалением закивали головами, он расстроился и ушел молиться.
В армии не принято убирать туалеты, обычно для этого ищут определенного человека. А также не стоит ничего с пола в туалете поднимать, это порицается. Но мне всегда было смешно наблюдать за двуличностью – я намерено оставлял туалетную бумагу на полу, и когда возвращался в туалет снова, то она была на своем месте. И я снова опускал ее на пол. Всем ведь она нужна, и все ее с пола поднимали, вот такое двуличие.

III

Приходя в часть, нужно было оставлять телефон дежурному по роте. Однажды у нескольких ребят телефоны пропали, какой-то офицер их украл. Нашу часть стали трясти ребята из МГБ, это был один из шагов в сторону закрытия нашей части. Основной причиной закрытия послужил шнур, с помощью которого через специальную машину заряжаются аккумулятор в вертолете. Кто-то шнур украл, распилил и стал на металл. Это сделали давно, но спохватились намного позднее. МГБ стали работать над нашей частью, искать государственное имущество, всех вызывали и допрашивали. Выяснилось, что и аккумуляторы пропали. Один чувак вывозил их из части и сдавал в ближайший автосервис. Но делал он это до моего призыва. При мне стали все это выяснять. Когда это стало доходить до министра обороны, он спросил: «а для чего эта часть вообще нужна?». Вертолеты не летают, стоят не в ангарах, а под солнцем и дождем. Все разворовывают.
Было холодно, мы в карауле прятались в вертолетах. Все входы в вертолет, баки с топливом, все опечатано. Но их можно аккуратно снимать. В кабине все выворочено, штурвалы и кресла измучены. Приборная панель ужасно выглядит. Я там осторожно разводил огонь, чтобы ничего не расплавить, и спал. Прежде это была огромная авиационная часть, технически хорошо обеспеченная. В СССР, как нам говорили, была одна из лучших частей. Было много самолетов и вертолетов. При распаде СССР большинство техники переправили в Россию, часть в Украину. Парочка вертолетов нам остались. Часть из них была в Афганистане, это я точно знаю. Техники, которые при мне были, на гражданской работе, они хорошие летчики. Они давно в авиации, даже на какой-то интернациональной миссии в Африке были. И сейчас они просто на части эти вертолеты разбирают.

IV

Нас должны были отпускать на ночь домой, если мы не в наряде. Но мы всегда в карауле, всегда в наряде, и дома практически не бывали. Смысла в этом нововведении нет совсем. Зимой не было душа, только умывальники с холодной водой. Когда удавалось домой попадать, то приходил, мылся, стирал одежду. И выходил погулять. Мечтал увидеть центр города днем, потому что лишь ночью видел улицы.
То, что сейчас у нас нет авиации – это ничего не значит при потенциальном военном конфликте. Техника почти не работает, часть своей задачи не выполняла и при конфликте мы вряд ли бы понадобились. Из всех вертолетов один или максимум два смогли бы взлететь. В случае войны я бы позвонил домой, попросил бы родителей приготовить одежду и паспорта, и уехал бы. И больше бы не возвращался в Приднестровье. Мне жизнь нравится. Можно пойти с оружием и стать героем, но мне может ногу оторвать, и дальше что? Чем мне государство поможет? Бесплатным проездом в троллейбусе?
Я вообще не вижу смысла в армии Приднестровья, у нас есть российские войска, и все деньги, которые тратятся на нашу армию, лучше бы давали российской. Лучше платить профессионалам, чем портить жизнь молодым ребятам. Украина потому так напряженно относится к Приднестровью, потому что здесь есть военные России. До самих приднестровцев никому дела нет.
Я считаю, любой опыт, даже самый плохой, полезен. Если я окажусь сейчас в военизированном обществе, то я буду понимать, как нужно и как не стоит себя вести. Сомнительный навык, но так я утешаю себя за потерянный год.
Я хочу оставаться в Приднестровье, мне здесь нравится. Красиво. Я хочу бизнес открыть здесь.

Made on
Tilda