Девятый
I

Я закончил одиннадцать классов и поступил в юридический институт. Мне дали отсрочку на год. Такой закон. После первого курса забрали в армию. Я долго к этому морально готовился, не знал, что меня ждет.
Наступил этот день. Накануне я очень плохо спал. Боялся неизвестности. Проснулся, поехал в Парканы. Меня провожали мама и девушка – обе плачут, я еле держусь. Кругом стоят призывники, все лысые, я лысый. Всем было тяжело прощаться, но что делать? Ушли за ворота на распределение. Я стал разведчиком.
Начался карантин. В первый день, как только нас привезли в часть, у меня было чувство, что вечером я буду дома. Будто все вокруг шутка. Но потом понял, что это совсем не шутка. Надел форму, ботинками сразу натер ноги. Было очень жарко, но пить не разрешали. «Разрешите пойти умыться?». И побежал пить, пока никто не видит. В форме сильно потел, хорошо, что у нас был летний душ – можно было иногда мыться, потому что в баню нас отправляли только один раз в неделю. Неудобно, нужно мыться очень быстро, если уронил мыло – поднять его нельзя. Первое время уставал от непривычного режима – ранний подъем, зарядка, уставал каждый день рвать траву. В карантине на нас мало обращали внимания – никто сильно с физической подготовкой не напрягал, Девятый отжимались немного, бегали.
Когда я принял присягу, разрешили отправиться домой на полтора дня. Было здорово почувствовать себя снова свободным. Дома оказался будто впервые. В часть было очень тяжело возвращаться, не хотелось.

II

После присяги меня не пускали домой еще месяца два. Не заслужил. Командира могло переклинить, и он всех в части оставлял. В баню нас больше не водили. Солдат, якобы, отпускали домой, и можно было там мыться. Но я же был в казарме, я ведь не уходил домой. Пока было тепло, мог в летний душ ходить. Когда похолодало, я даже помыться не мог. Горячей воды нет, бани нет. Под краном, где все умываются, я пытался привести себя в порядок.
Первые несколько месяцев, пока не было других призывов, я не чувствовал, что у меня есть хоть какая-либо власть. Но когда пришли ноябрьские, декабрьские – я понял, что они духи. Тогда я почувствовал, что у меня уже появляется власть. Я сам не заметил, как стал дедом. Я вспоминал, каким я был, когда пришел – что мне сказали, то я и делал. Я даже не обдумывал, ведь ко мне обратился старший по званию. Ведь когда люди приходят в армию, они всего боятся. Им говорят, а они молча выполняют. Как роботы. Когда я был дедом, я сильно вжился в эту армейскую жизнь, я не замечал, насколько я тупой. Честно: я пользовался своим положением. Приходили новые призывники – некоторым было девятнадцать лет, а другим по двадцать шесть. Я заставлял их искать мне сигареты. В армии не важно, кому сколько лет.
Наряды должны быть сутки через трое, но из-за того, что у нас не хватало людей, приходилось сутки через сутки ходить. Наряды были разные: дневальным на тумбочке стоять по стойке смирно, либо в карауле охранять ненужные старые машины. Был постоянный недосып. Под конец службы, когда я стал дедом, я мог спать сколько хотелось, было все равно. Но остальные месяцы я спал не больше пяти часов в день.
За осень я дома был раз семь. Начались проблемы с девушкой, мы редко виделись и ее это бесило. Все угнетало, мысли суицидальные в голову лезли. Иду с автоматом на посту, думаю, может застрелиться? Но потом я стал привыкать ко всему, с ребятами подружился. С некоторыми я до сих пор дружу.
Питание в нашей части было очень хорошим. Если у нас обедали из других частей, говорили, что вкусно как дома. Особенно у спецназа все было плохо. Наша повар очень любила свою работу. Приносила к нам из дома петрушку, чтобы в борщ добавить.

III

Боевой подготовки никакой не было. Я стрелял три раза. В первый раз после карантина – три патрона. На похоронах военного выстрелил в небо шесть холостых. И со снайперской винтовки три патрона. Только на полевых выходах мы порой что-то делали. Имитация военных действий между частями. В лесу, в полях, как дикари. Десять дней осенью, весной пять дней. За год службы мы получили минимум минимума. Наша подготовка неактуальна. Сейчас ведь у всего мира совсем другое оружие. Может, наша подготовка могла подойти к условиям второй мировой, но в настоящее время мы сильно ото всех отстаем. Среди нашей техники только четверть оборудования работает. Все остальное сломано. Их давно списали. Рабочих машин почти не было. Но даже рабочие до линии фронта не доедут. Наши командиры хотели улучшить технику, чтобы хотя бы половина работала. Писали в министерство, но ответа не дождались. Один раз в год танки выезжают из ангаров для проверки. Просто показать, что они могут ехать. Перед этой проверкой их чинили три месяца. В нужный день половина танков заглохла на полпути. Постоянно делали вид, что мы делаем дело. В расписании была боевая, тактическая подготовки. Мы этим не занимались. Вместо этого мы что-то возили, таскали, строили.
У нашей армии шансов нет совсем. Офицеры тупее срочников. Они после школы не знали, куда поступать, пошли в военный институт – там ведь несложно. Кое-как там учатся, заканчивают, поступают на работу в какую-нибудь часть. И потом со своим тупым мозгом управляют другими людьми. Нам платили военную зарплату девяносто семь рублей в месяц, но мы делали больше, чем офицеры. Им ни за что платят.
Солдат в армии очень мало. Некоторые косят, но большая часть просто уезжает. В армии никто не хочет служить. Власти пытаются делать хоть чтонибудь, чтобы люди приходили, домой чаще отпускают. Когда я шел в армию, нам говорили, что мы каждый день будем ходить домой. Это работает только в том случае, если людей в части достаточно. Но сейчас очень мало людей служат. Кому-то нужно оставаться в части, нельзя ведь всех отпустить. Есть дежурное подразделение, но там очень мало людей. Остаются десять человек, если будет опасность – они должны включить боевую тревогу, приступить к обороне. Но бывало такое, что я через день ходил домой – вечером ушел и рано утром в часть приезжаю. Нам давали эти увольнения, чтобы мы дома мылись нормально, могли постирать форму и поспать. Я думаю, нужно убрать срочную военную службу. По призыву. Когда насильно заставляют идти – это не нормально. Есть те, кто хочет идти добровольно. Пусть они идут. Службу нужно сделать контрактной. Не придется столько денег тратить на содержание солдат, на условия для них. Ведь в итоге военный билет дает право устроиться охранником или вернуться в органы.
Я не патриот этой страны, не поддерживаю нашу власть, российскую тем более. Нам каждое утро навязывали Путина, Россия лучше всех. Читали только хорошие новости. Как хорошо работают наши ребята из МВД, какие преступления раскрывают, как развивается наша экономика. О плохом никто не говорил. Больше половины ребят этому верили. Приднестровье и Россия хорошие, все остальные злые. Но ведь все иначе? Когда я размышлял о том, почему большая часть населения России выживает, а не живет, мне закрывали рот, говорили, это неправда.
Свободы нет. Никто не может делать то, что он сам хочет. Даже под конец армии, когда я был дедом, и мне уже на все плевать было, я все равно не был свободен.

IV

В начале службы я своей головой не думал, я делал все, что мне говорили, чтобы только от меня отвалили. Я считал, что служу хорошо. Но сейчас я понимаю, что ничего в этом хорошего не было, я ничему не научился. Только подметать и мыть пол. Я пытался читать книги, но не получалось, ведь в армии всегда хочется спать. Днем был всегда занят, а ночью я мог прочесть несколько строк и лечь на эту книгу. Ничего не поделать, я деградировал. Я вышел из армии и не знал, что мне дальше делать. Несколько недель я просто ничего не делал. Было трудно. Но может, я стал сильнее? Много разных трудностей было, часто в личной жизни. Сейчас я спокойнее справляюсь с проблемами.
Последние дни в армии замедлились. Время стояло на месте. Я старался как можно больше спать, больше что-нибудь делать, чтобы время ускорилось. Сейчас я скучаю по ребятам. Если коллектив хороший – то можно заварить ночью кофе, взять сигарету, общаться. На улице тепло, сверчки, мы говорили о жизни, о мечтах. А вот днем было ужасно.
Я бросил учебу после армии. Учиться дальше я совсем не хотел. Там тоже скучно, все сидят на месте. У меня планы уехать из Приднестровья. Не хочу здесь жить, хочу в Европу. Но если будет война – я не убегу. Здесь моя семья, друзья. Я не буду защищать страну, я буду спасать близких.

Made on
Tilda