Второй
I

Мне пришла повестка в мае, но я до последнего пытался хоть что-нибудь сделать, надеялся откосить. Болезни себе какие-то выдумывал. Страшно было. Я понимал, что абсолютно не создан для этого. Я знаю людей, которые хотят в армии служить, но я понимал – это абсолютно не для меня.
В последнюю неделю я смирился. Я пошел служить в июле.
Все приезжают в Парканы – там происходит распределение по частям всего Приднестровья. Я договорился заранее с нужными людьми о том, что буду служить в Парканах – говорили, что там совсем легко. На распределителе нас держали часов восемь перед тем, как всех распределят. Я не знаю, почему это так долго происходило. Мы просто целый день ждали час расплаты.
Меня отвели в казарму. Мой призыв – это всего два человека. Остальные, кто пришел до нас, их было человек пятнадцать. То есть мы вдвоем – это донабор.
Когда нас привели в часть, первые полчаса мне казалось, что не все так уж и плохо. Но потом нас всех отправили на собеседование к психологу. У него на приеме я начинаю думать: «боже, мне нужно свалить отсюда любыми путями». Я стал планировать, как я отсюда свалю, потому что служить целый год я вообще не планировал. Я, казалось, уже был готов, я смирился с армией за последнюю неделю, но в определенный момент стало очень страшно. Сидел перед психологом и думал: «что ей наговорить такого, чтобы меня не взяли, комиссовали, хоть что-нибудь». Но в итоге я ничего не придумал, наговорил только то, что у меня зрение плохое, что я в обмороки падаю, нервный, херню нагородил лютую. Никто, конечно, меня не комиссовал.
Впереди ждал карантин. Обычно он длится дветри недели, у нас он был сорок дней. Сорок дней нас не пускали домой. Почему так было – я не знаю, просто так они решили. Сорок дней мы сидели на казарменном положении.
Потом было мое первое увольнение на двое суток и после этого я не выходил из части три месяца. Три месяца у меня не было увольнения! Ко мне приезжали родители, я видел родных, но дом я не видел. Единственная возможность выпала в начале осени: у нас были учения, но я просто свалил домой – позвонил отцу, он меня на машине забрал, я побыл дома часов шесть. Желание поспать дома, в нормальной постели, это казалось высшим благом. Все любыми путями пытались уйти домой. Из кожи вон лезли, чтобы просто поспать дома. Потому что сон в казарме – это жесть просто. В некоторых частях казармы разбиты на кубрики, то есть небольшое помещение, где спят восемь человек. У нас такого не было. У нас была огромная казарма, и, пока мы были в карантине, там спали все двадцать пять человек, а потом все восемьдесят человек. Просто в одном большом помещении стоят кровати и там спят все восемьдесят человек. Никаких перегородок, вообще нихера. Выспаться невозможно, стоял постоянный шум. Вот поэтому все очень хотели спать дома.
Солдат хочет спать всегда. Любой удобный случай используется для сна. Стоит машина с открытым кузовом, и если вокруг никого из начальства нет, в голове мысль: посплю! И просто ложишься на эти доски и спишь. По часам и режиму мы спали достаточно, но этого почему-то никогда не хватало. Видимо, утомлялись больше, чем отдыхали.

II

За две недели перед военными учениями мы начинали подготовку к ним. Нужно было разложить все палатки, проложить дорожки из досок, которые мы, естественно, сами должны были найти. Мы прокладывали дорожки в болоте, потому что тогда шли дожди. Мы были всегда грязными.
Лагерный городок выглядел таким образом: поле, огромная палатка для военных, палатка поменьше для медика, две машины. Учения проходили осенью – 48 49 мы обогревались самодельными буржуйками, которые разваливались. Мы топили их по очереди, потому что они быстро остывают, нужно постоянно дерево подкладывать. Ночью парень на своей смене уснул, печь остыла, все проснулись от холода. В другой раз какой-то парень задел ногой буржуйку, она развалилась, дым заполнил всю палатку. Мы проснулись, выбежали. Не помню точно, но, кажется, из-за этого у нас учения закончились – ведь у нас больше не было буржуйки. Но это даже сложно буржуйкой назвать – просто бочка железная, и из нее высовывались и едва держались трубы. Неудивительно, что человек задев ногой эти трубы, просто ее разнес, всю эту буржуйку. На учениях многим не хватало постелей. В роте, кажется, было пятнадцать человек, а постелей всего двенадцать. Выходило так, что я приходил последним, а все постели уже заняты. Приходилось идти в кабину ЗИЛа – спал сидя, замерзал ночью.
Я был в саперной части. У нас был склад невзорвавшихся боеприпасов. Целый склад с этим дерьмом. Куча огромных торпед, снаряды, гранаты, патроны. Их где-то нашли, а наши саперы привезли в этот склад. Очевидно, что если по снаряду невзорвавшемуся ударить или уронить его, то он, скорее всего, все же взорвется. Это опасно. Но здание склада – это страшная старая постройка, котельцовокирпично-деревянное здание, которое обваливалось и разрушалось. Но в один день мы, простые срочники, все же перенесли руками все эти снаряды из одного склада в другой, который в лучшем состоянии. Мы носили их и все время себя чувствовали на бочке с порохом. Держал гранату невзорвавшуюся двумя трясущимися руками. Если кто-то уронит снаряд – все вокруг взорвется. Половина Паркан исчезла бы.
Мы ездили на российские полигоны несколько раз – в первый раз я отстрелял девять патронов, вовторой шесть. Если учесть, что я наговорил психологу, меня должны были счесть за неуравновешенного, который в любой момент может застрелить кого-угодно. Но меня все равно допустили к стрельбе. На психическое здоровье вообще никто не смотрит. Психологи в армии для чего нужны? Чтобы не допускать к службе психически-неуравновешенных людей. Я думаю, допуск к оружию еще нужно получить.
У нас был парк боевых машин, большой по меркам Приднестровья. Из шестидесяти машин заводилось четыре. По боевому расчету мы должны были минировать мост на Бычке, и на это требовалось примерно полтора часа – загрузить в машину технику, отвезти, заминировать. А у нас это заняло девять часов. За это время, в случае чего, никакого Приднестровья уже и не станет.
У нас было на примерно пятьдесят понтонов. Три метра в высоту, и весит пару тонн каждая. Теоретически, в случае атаки их, конечно, нужно перемещать. Для транспортировки были машины, но они 50 51 не работают.

III

В конце октября я получил допуск к караулу. И всю оставшаяся часть службы превратилась в караул-дом, караул-дом. У нас было очень мало людей и в караулы приходилось ходить через сутки. Но по уставу так быть не должно, по правилам один или два раза в месяц положено.
Караул был за пределами части. Мы ходили по семь человек – шесть постовых и один разводящий. И мы шли с оружием, боеприпасами, пешком через все село. Минут пятнадцать шли по частному сектору в парк боевых машин. Это место, в котором находятся ангары, в которых находятся боевые машины, и мы должны это охранять. Территория огромная и никакого освещения. Ночью видишь только на два шага перед собой. А еще нет особых оград – можно гулять и случайно найти военную часть. Теоретически караульный вынужден применить огонь, но ведь он просто может ранить случайного человека.
Недалеко от части пастух пас коз. Козы забежали на пост. Пастух побежал вслед за ними, а за пастухом и козами – караульный с автоматом. Цирк! Кто-то друзей звал, кто-то своих девушек приглашал.
Все самое интересное – если это можно назвать интересным – проходило в карауле. В части нечего было делать. В карауле удавалось спать. Если приходил начальник части – то я по счастливой случайности не спал в карауле. А спал я постоянно. Мне очень везло.
Последние полгода моей службы в карауле была лютая жесть. У одного парня был день рождения, он принес много вина. Начальник караула – офицер, разводящий – сержант, шесть караульных. Все мы собрались у караулки и пили. Иногда забирались на крышу караулки, пили там вино, фотографировались с автоматами.
Однажды с нами в караул заступил один мужик, которого мы все очень не любили, терпеть его не могли. У меня была отдыхающая смена, я отдыхал и услышал, как снаружи здания кто-то ругается, кто-то кричит. Я сонный вышел и вижу, как этот начальник караула, жирная свинья-лейтенант, направляет пистолет на моего разводящего, на сержанта моего призыва, мы хорошо общались. Я вижу это, забегаю обратно в караулку, открываю оружейку, беру автомат, патроны в патронник. Бегу и нацеливаюсь на этого чувака, ору ему, чтобы он опустил пистолет. Что еще в таком случае делать? Он в итоге опустил пистолет, ребята его скрутили. Спустя время я написал командиру части, описал все как было. И его не уволили. Ему просто запретили заступать в караулы. И все. Это была ссора, и он решил что лучший выход – это нацелить заряженный пистолет на срочника, на сержанта. И все что повлекло за этим – его просто перестали подпускать к караулу.
Когда выпадал снег – мы его убирали капотом машины. Просто берешь капот от машины и гребешь. Лопат не было. Хочешь удобный инвентарь в часть? Покупай.

IV

В армии все пьют, поголовно. Наш начальник медицинской части люто бухал. Я его дважды заставал лежащим пьяным на полу в мед.части.
Командир моей роты должен был заступать в наряд дежурного на КПП. Он отвечал за безопасность части, в случае опасности он должен был первым объявлять тревогу. Летней ночью он напился, ему стало жарко. Он вынес свою кровать на улицу, лег спать прямо перед входом в часть. Раздетый. Ему ничего за это не было, премии только лишили за один месяц, триста рублей – но это же копейки. И таких случаев был миллион.
А историй с наркотиками было больше, чем хотелось бы. Большая часть травы была синтетической, маленькая затяжка «убивала» людей. Человек теряется во времени и пространстве. Больше половины служащих этим обдалбывались, солдаты и офицеры, всем все сходило с рук. От таких людей мерзко и страшно становится. Мне за службу довольно много раз приходилось прикрывать обдолбанных ребят, с которыми я нормально общался, потому что я боялся, что у них появятся проблемы. Уводил их, чтобы никто не видел.
В армии знакомишься с такими разными людьми – начинаешь общаться с теми, с кем в обычной жизни даже не стал бы говорить. Например, у меня был приятель токсикоман. Дышал бензином, рассказывал мне дикие истории. Еще был парень, который когда-то отсидел. Про него ничего плохого не могу сказать.

V

Во время службы я заболел стрептодермией – по всему телу сыпь, которая переходит в раны. Из-за армейских условий, из-за антисанитарии, все вокруг грязное. Я очень чистоплотный человек, но все равно этим заболел. Меня в санитарной части кололи жесткими антибиотиками и мазали кожу марганцовкой. В армии невозможно содержать все в чистоте.
У нас был парень астматик – он не мог бегать, подтягиваться. Сразу начинал задыхаться. Но он все равно служил. Также с нами служил парень с открытой формой туберкулеза. От момента, как ему поставили диагноз, до того, как его комиссовали – прошло три недели. Все это время он был в части, спал и ел вместе с остальными.

VI

Во время службы я оказался единственным, кто мог позволить себе дерзнуть – я два раза был в Одессе. Мне в любой момент могли позвонить, сказать: парень, боевая тревога, вернись в часть. Я к другу приезжал, мы отдыхали на пляже. И раз пять я был в Кишиневе. Я не знаю, как я на это пошел, как мне мозгов хватило.
Мои последние два месяца службы приходились на лето. Эти месяцы были самыми расхлябанными, я вообще на все забивал. В форме, которая воздух совсем не пропускает, было настолько жарко, что когда я приходил на пост – я раздевался до штанов, снимал китель, оставался в майке, разувался. И спал.
В это же время, под конец службы, я очень часто сваливал домой, особенно перед караулами. Я приходил с караула, шел в увал, приходил утром, мы до обеда работали. С обеда до караула у меня было свободное время, и я на это время сваливал домой. Поесть и поспать. За службу это было раз тридцать. Через забор я никогда не перелазил, выходил через парадное КПП и шел на остановку. На КПП был замок, который я и некоторые ребята в части умели открывать. Я открывал и просто молча выходил. Мне всегда это сходило с рук, потому что делал все грамотно.
Но один раз мы товарищем решили уйти в самоход. Уезжали с остановки и заметили, как за нами наблюдает начальник штаба. Попали. Я сразу позвонил командиру роты и попросил прикрыть нас. Он сказал, что с нас вертута. Мы дома отдохнули, но когда вернулись в часть, нас вызвал начальник штаба и спросил, где мы были. Мы придумали ерунду, он стал выяснять обстоятельства и отложил момент, когда нас можно было посадить. Ведь в тот день мы должны были заступать в караул, людей свободных не было и нас определенно нельзя снять с караула и арестовать. Он нас отпустил, а позже снова вызвал. Конечно, он все узнал, и спросил, зачем мы его обманули. Сказал, если бы мы самоходом ушли и никто нас не видел – все было бы в порядке, не пойман – не вор, он бы нам ничего не сделал. Но раз он узнал, нам пришлось отвечать. Мы переживали, ведь это прямой путь на десять суток в карцере. В итоге о нас узнал начальник части, и тогда мы уже наверняка думали, что арестуют. Но все же сумели договориться, уладили все за десять литров краски. В этот раз нам сошло все с рук и мы благополучно продолжили ходить в самоходы.
Многие боялись попасть в тюрьму, потому что на гаупвахте очень легко стать человеком, который убирает туалеты. Там есть двухметровый мужик, на- 56 57 чальник гаупвахты, который подойдет и скажет идти убирать туалет, а отказаться невозможно, потому что он возьмет и твоей же головой ударит тебя об этот туалет. Сказать ему «нет» – это подписать себе смертный приговор. Единственный вариант, когда повезет, это когда уже есть какой-нибудь чувак, который убирает туалеты и можно будет его напрячь.

VII

Когда мы только попали в карантин, нам один очень злой дед сказал: «крыс не должно быть, крыс нужно бить». В карантине никто ничего не воровал. Но в казарме, все что я принес с собой – все пропало. У многих воровство было в порядке вещей, оно никак не каралось. Поэтому я сделал себе копию ключей от канцелярии и все мои вещи хранились в моем рюкзаке в канцелярии. В тумбочке у меня ничего не было. Не оставлял свои вещи на виду. Привыкли к тому, что вокруг есть «крысы».

VIII

В армии все всегда голосуют. Принудительно заставляют голосовать. Это не является выбором человека, голосовать или нет. Когда мы голосовали за будущего президента, нам сразу сказали: «чуваки, если вы хотите ходить домой каждый день, голосуйте за вот этого». Естественно, мы хотели ходить домой каждый день, и все мы голосовали за того, на кого указали. Служащие – довольно большой сегмент. Практически все голосовали за того, кто в итоге победил. Мы голосовали и на местных выборах в селе. Нам сказали за кого проголосовать – мы проголосовали. Все как с президентом.
Многие из моих знакомых выписывались из Приднестровья, прописывались в Молдове и там служили. Одному знакомому настолько плохо было в армии, что он девять месяцев добивался комиссования. Он прослужил девять месяцев, ему предложили уволиться с белым билетом. Понимаешь, насколько все плохо? Ему стоило прослужить еще три месяца и получить нормальный военник, но он настолько ужасно себя чувствовал, не мог остаться на эти месяцы и просто ушел. Перевести бы абсолютно всю службу на контрактную, как это в нормальных странах происходит, и чтобы как офицеры служат, так служили бы и рядовые. Наш военный билет даже в России толком не легализуешь. Нужно собрать миллион бумаг, потратить на это много времени, и в лучшем случае человека отправят на несколько месяцев на переподготовку.
В армии я научился мириться с любыми людьми. Каким бы человек ни был, неприятным или злым, ты можешь с ним сжиться, потому что нет другого выбора. Но это не тот навык, за который я должен был отдать год жизни. Просто как маленький плюс. Я не знаю, как сложилась бы моя жизнь, если бы я не служил. Армия многое изменила. Но тем не менее факт остается фактом – это бессмысленно потраченный год. Ведь армия создала для меня проблемы с учебой. Мои одногруппники в обучении старше меня на год, а я должен был вернуться на год назад. Когда я вернулся, в университете мне сказали, что набора на мою специальность не было. И что мне делать? Этот закон я считаю максимально дебильным, и многие от него конкретно пострадали. Когда мои знакомые из других стран узнают о службе после первого курса, они спрашивают: «Как так? Как можно забрать в армию после первого курса? Что за бред?». Вся система – один абсурд. В армии, по идее, должна быть политическая пропаганда, патриотизм и прочее. Но в итоге происходит обратное – начинаешь ненавидеть Приднестровье.

Made on
Tilda